Харари предупреждает Израиль: если ставить только на силу, война становится бесконечной

Юваль Ной Харари не говорит Израилю отказаться от силы.

Это важно подчеркнуть сразу, потому что иначе его мысль легко исказить. Он не предлагает стране, пережившей 7 октября, жить иллюзиями. Он не спорит с тем, что Израилю нужна армия, разведка, границы, готовность к удару и способность отвечать на угрозы ХАМАС, «Хезболлы», Ирана и других врагов.

Но Харари говорит о другом: если сила становится не инструментом защиты, а единственной верой государства, тогда она перестает давать безопасность. Она начинает требовать все больше силы.

И в какой-то момент страна уже не защищает будущее, а застревает в настоящем, где каждый день объясняется новой угрозой, новым врагом, новым оправданием и новой необходимостью давить сильнее.

Именно здесь его разговор 26 мая 2026  с Эзрой Кляйном звучит не как философская лекция, а как предупреждение для Израиля, Украины, Европы и всего мира, который снова привыкает к языку империй, ультиматумов и силового шантажа.

Когда сила становится единственным языком

В интервью Харари спорит с простой и очень соблазнительной формулой: миром правят сила, власть и доминирование.

На первый взгляд, после 7 октября такая формула кажется особенно убедительной. Израильтяне увидели, что террористическая организация может прорваться через границу, убивать мирных людей, брать заложников и превращать гражданскую жизнь в кошмар. После такого легко сказать: хватит иллюзий, есть только сила.

Но в этом и ловушка.

Харари напоминает: человеческие общества не строятся одной грубой мощью. Если бы работала только она, люди не создали бы государства, армии, университеты, больницы, налоговые системы, международные договоры и национальные сообщества. Большая человеческая история — это не только история насилия. Это еще и история доверия между незнакомцами.

Солдат идет защищать людей, которых никогда не видел.

Врач лечит пациента не потому, что тот его родственник.

Гражданин платит налоги не потому, что лично знает всех пенсионеров, школьников и раненых, которым эти деньги помогут.

Это и есть сила общей истории. Не миф в смысле лжи, а связка, без которой общество распадается на частные страхи и частные интересы.

Почему “сильные” часто просчитываются

Харари приводит пример путина, который был уверен, что Украина рухнет за 48 часов.

Не рухнула.

И это важный урок не только для Украины. Это урок для всех политиков, которые смотрят на карту, считают танки, ракеты, деньги, население — и не видят того, что невозможно быстро измерить: волю общества, идентичность, горизонтальную солидарность, готовность людей защищать дом.

путин сделал ставку на грубую силу и ошибся именно там, где империи ошибаются снова и снова. Он принял государство за администрацию, народ — за массу, а страх — за гарантию победы.

Украина показала обратное.

Для Израиля этот пример важен не потому, что украинская и израильская ситуации одинаковы. Они разные. Но обе страны живут в мире, где враги проверяют: можно ли снова захватывать, убивать, давить и ждать, что остальные привыкнут.

Национализм: любовь к своим или культ ненависти

Одна из сильных частей разговора Харари — его защита национализма от тех, кто сам превратил национализм в карикатуру.

Он говорит: национализм в нормальном смысле — это не ненависть к чужим. Это любовь к своим.

Звучит просто, но для Израиля это почти центральная тема. Израильская нация строилась как проект взаимной ответственности: армия, репатриация, иврит, память, кибуцы, города, университеты, медицина, технологический рывок, способность собрать людей из разных стран и сделать из них общество.

Такой национализм не требует постоянной истерики.

Он не требует, чтобы каждый спор внутри страны объявлялся предательством. Он не требует ненавидеть всех вокруг, чтобы доказать верность своим.

Но когда национальная идея начинает питаться только страхом и ненавистью, она постепенно пожирает саму себя. Сначала врагом становится внешний противник. Потом — оппозиция. Потом — суды. Потом — пресса. Потом — половина собственного народа.

Так общество может оставаться сильным внешне, но слабеть внутри.

Для Израиля это особенно опасно, потому что страна не может позволить себе внутреннюю гниль. У нее слишком мало стратегической глубины, слишком много врагов и слишком высокая цена ошибки.

В середине этого разговора важно зафиксировать главное: НАновости — Новости Израиля | Nikk.Agency рассматривает такие темы не как отвлеченную философию, а как часть реальной повестки Израиля, Украины и еврейского мира. Потому что сегодня война идет не только на фронтах. Она идет в политике, в памяти, в медиа, в соцсетях, в технологиях и в самих историях, через которые общества объясняют себе, кто они такие.

Украина и табу, которое нельзя ломать

Харари отдельно говорит о международном табу на захват чужих стран силой.

Это табу никогда не было идеальным. Мир после Второй мировой войны не стал раем. Были войны, оккупации, преступления, цинизм великих держав.

Но все же существовало базовое правило: нельзя просто прийти и забрать чужую страну, потому что ты сильнее.

Россия это правило ломает.

И если мир окончательно привыкнет к такой логике, безопаснее не станет никому. Не Украине. Не Израилю. Не малым странам. Не средним государствам. Даже большим державам не станет спокойнее, потому что все начнут вооружаться еще больше.

Когда исчезает доверие к правилам, остается гонка страха.

А гонка страха всегда дороже, чем политика. Она забирает деньги у медицины, образования, инфраструктуры, науки, социальной помощи. Она делает каждое государство нервным, подозрительным и готовым к худшему.

Израиль между Римом и Явне

Самый болезненный израильский фрагмент у Харари — не о Газе и даже не о Нетаньяху. Он глубже.

Он говорит о двух тысячах лет еврейской истории после разрушения Второго Храма. О Явне. О Йоханане бен Заккае. О традиции, в которой еврейский народ выжил не благодаря легионам, а благодаря учебе, спору, тексту, памяти, закону и способности быть другим.

Это не отменяет сионизм.

Наоборот, сионизм возник потому, что еврейский народ не мог больше зависеть только от чужой милости. Евреи должны были иметь дом, армию, землю, язык, государство, силу.

Но замысел был не в том, чтобы просто стать Римом.

Не в том, чтобы после двух тысяч лет изгнания сказать: теперь мы тоже поняли, что главное — легионы, стены и разрушенные города.

Настоящий вопрос звучит иначе: может ли еврейское государство быть сильным и при этом не потерять еврейскую традицию самокритики, закона, спора и морального беспокойства?

Это трудный вопрос. Иногда даже неприятный.

Но Израиль не может позволить себе не задавать его.

Боль другого не делает твою боль меньше

После 7 октября израильская боль огромна. Она не закончилась в день атаки. Она продолжается в семьях убитых, в судьбах заложников, в травме выживших, в страхе жителей юга и севера, в ощущении, что прежний договор между государством и гражданином был нарушен.

Поэтому многим израильтянам трудно слышать о страдании палестинцев.

Не потому, что они ничего не понимают. А потому что внутри возникает защита: если сейчас говорить об их боли, будто наша боль станет меньше, будто ХАМАС получит оправдание, будто мир снова потребует от Израиля молчать и терпеть.

Но Харари как раз отделяет одно от другого.

Признать страдание палестинского ребенка — не значит оправдать ХАМАС.

Признать страдание израильской семьи — не значит одобрить каждое решение правительства Израиля.

Боль не обязана быть пропагандой.

Проблема начинается там, где общество больше не может удержать две мысли одновременно. Да, ХАМАС совершил террористическую резню. Да, палестинские гражданские тоже страдают. Да, Израиль имеет право защищаться. Да, сила ответа и политическая стратегия требуют вопросов. Да, враг жесток. Да, жестокость врага не освобождает государство от ответственности за собственный выбор.

Это сложнее, чем лозунг.

Но взрослая политика всегда сложнее лозунга.

ХАМАС сам уничтожил свою политическую победу

Харари жестко говорит о 7 октября: ХАМАС добился военного шока, но своей же жестокостью разрушил возможность большой политической победы.

Если бы террористы атаковали только военных, если бы не убивали и не похищали мирных жителей, если бы не было садизма, резни, демонстративного насилия, международная реакция могла бы выглядеть совсем иначе.

Но ХАМАС сделал то, что делает террористическая организация: ударил по гражданским, превратил убийство в сообщение, а человеческое тело — в инструмент политического спектакля.

Именно поэтому нельзя размывать природу ХАМАС красивыми словами о “сопротивлении”.

Но здесь есть и второй слой. ХАМАС хотел, чтобы Израиль ответил так, чтобы мир начал видеть Израиль глазами его врагов. Это классическая логика террористических движений: спровоцировать сильного противника на ответ, который разрушит его моральный капитал.

Израиль выиграл много боев.

Но вопрос Харари в другом: какую историю Израиль оставит после этой войны?

Соцсети, ИИ и новая война за человека

Дальше разговор выходит за пределы Израиля, но на самом деле остается про Израиль тоже.

Харари говорит: соцсети не уничтожили доверие. Они переместили его от людей к алгоритмам.

Человек больше не верит журналистам, ученым, врачам, судам, университетам, государству. Зато верит ленте, которая каждый день подсовывает ему страх, ярость, заговор, унижение, угрозу и врага.

Почему?

Потому что алгоритму не нужна правда. Ему нужна вовлеченность. А лучше всего вовлекают страх, ненависть и гнев.

Израиль после 7 октября оказался внутри идеального цифрового шторма: кадры атак, видео заложников, споры о Газе, международное давление, внутренняя политическая война, иранская пропаганда, российские нарративы, эмоциональные посты, фрагменты без контекста, крики вместо анализа.

Такое пространство не помогает обществу думать.

Оно держит его в состоянии постоянного возбуждения.

А человек не создан для бесконечной тревоги. Рано или поздно он либо срывается, либо грубеет, либо перестает чувствовать.

ИИ как новая “иммиграция”

Самая тревожная часть интервью — о будущем искусственного интеллекта.

Харари предлагает необычную метафору: ИИ — это новая волна иммиграции. Только это не люди, которые пересекают границу. Это цифровые сущности, которые приходят во все страны одновременно и со скоростью света.

Они будут работать учителями, врачами, юристами, банкирами, советниками, солдатами, пограничниками, журналистами, психологами, друзьями, романтическими партнерами.

И они будут менять не только рынок труда.

Они будут менять культуру, язык, отношения, детство, политику, доверие и саму человеческую близость.

Если соцсети взламывали внимание, ИИ будет взламывать привязанность. Он сможет говорить с человеком так, будто понимает его лучше всех. Хвалить, поддерживать, соглашаться, спорить, подстраиваться, создавать ощущение близости.

Для взрослого человека это риск.

Для ребенка — возможная перестройка всей психики.

Израиль как технологическая держава не может смотреть на это только как на рынок возможностей. Да, ИИ даст армии, медицине, бизнесу и образованию огромные инструменты. Но он же принесет самый большой социальный эксперимент в истории.

И никто пока не знает, чем он закончится.

Главный вопрос для Израиля

Вся эта беседа Харари — не “против Израиля”.

И не “за слабость”.

Скорее наоборот. Это попытка сказать: настоящая сила государства не только в армии. Она еще и в способности не потерять голову после травмы. Не принять ярость за стратегию. Не спутать месть с безопасностью. Не позволить врагу написать твою историю за тебя.

Израиль должен быть сильным.

Но если он будет только сильным, этого может оказаться мало.

Потому что государство выживает не одной армией. Оно выживает доверием граждан, качеством институтов, союзами, экономикой, способностью к самокоррекции, ответственностью лидеров, моральной устойчивостью и ясным пониманием, ради чего вообще нужна сила.

Сила может остановить нападение.

Но она не всегда умеет строить будущее.

Именно поэтому предупреждение Харари звучит так остро: Израиль не должен выбирать между безопасностью и совестью, между армией и историей, между защитой своих и способностью видеть реальность полностью.

Самая трудная задача — удержать все это вместе.

И если Израиль справится, он останется не только сильным государством, но и обществом, которое помнит, зачем ему нужна эта сила.