Россия теряет «сирийский рычаг»: почему угроза для Израиля ослабевает

9 августа 2026 года Сирия и Россия завершили примерно полуторагодичные переговоры о будущем Хмеймима и Тартуса. Итог оказался важнее самого факта, что российские военные остаются в стране: Дамаск должен получить управление гражданскими объектами, включая аэропорт Хмеймим и четвёртый коммерческий причал Тартуса, а российские военные объекты предполагается преобразовать в совместные центры подготовки. На переход к новой системе отведено до трёх месяцев.

Для Израиля здесь меняется не география — российские военные по-прежнему находятся в Сирии, — а механизм угрозы. Москва постепенно теряет ту самостоятельность, которая позволяла ей держать рядом с израильским севером собственные базы, самолёты, системы ПВО и политически зависимый от неё режим.

Именно этот процесс разбирает для НАновости Стас Шифер: российский фактор в Сирии не исчез, но его способность превращаться в военный и политический рычаг давления на Израиль заметно сокращается.

Российская угроза для Израиля была не теоретической

Пока Башар Асад удерживал власть при прямой поддержке Москвы, Израиль вынужден был вести свою кампанию против иранской инфраструктуры внутри пространства, где находились российские военные. Израильские самолёты наносили удары по маршрутам поставок оружия «Хизбалле», объектам Ирана и связанным с ним формированиям, но рядом работали российские радары, комплексы ПВО и авиация.

В мае 2022 года стало понятно, насколько тонким был этот баланс. Российские силы применили С-300 против израильских самолётов после удара в районе Масьяфа. Бени Ганц, занимавший тогда пост министра обороны, позже подтвердил эпизод и назвал его единичным; к моменту пуска израильские самолёты уже покидали район, радар не смог взять их на сопровождение. Но сам факт был принципиальным: это стало первым известным применением С-300 против ВВС Израиля в Сирии.

То есть Москва не обязана была ежедневно стрелять по израильской авиации, чтобы её присутствие работало как фактор давления. Достаточно было того, что такая возможность существовала и учитывалась при планировании операций, дипломатических контактах и отношениях Израиля с Россией.

Близость российского военного присутствия к израильской границе была тоже вполне конкретной. НАновости ранее рассказывали, как российская военная полиция разворачивала наблюдательный пост вдоль линии «Браво» в районе Голанских высот. Тогда это выглядело как расширение российского участия в системе безопасности на самом чувствительном для Израиля сирийском направлении.

После падения Асада исчезла первая опора Москвы

Падение режима Башара Асада в декабре 2024 года изменило положение России прежде всего политически.

Москва потеряла власть в Дамаске, которая во многом была обязана своим выживанием российскому вмешательству 2015 года и последующей военной поддержке.

Но почти одновременно Израиль изменил и военную среду. После краха режима ЦАХАЛ начал масштабную кампанию по уничтожению стратегических вооружений бывшей сирийской армии, опасаясь, что они попадут к силам, способным использовать их против Израиля. По данным ВВС Израиля, было уничтожено 86% системы ПВО прежнего режима — 107 компонентов противовоздушной обороны и ещё 47 радаров. Среди поражённых систем были российские по происхождению Pantsir-S1 и Buk.

Эту цифру важно читать правильно. Она относится к системе ПВО режима Асада и не означает уничтожение собственных российских С-400 или всех средств защиты российских объектов. Но исчезла значительная часть той военной инфраструктуры, внутри которой Москва раньше могла действовать вместе с сирийским государством практически как старший партнёр.

Получилось два удара по одной конструкции. Сначала Россия потеряла режим, который обеспечивал ей политическое положение в Сирии, затем бывшая армия этого режима лишилась большей части средств, способных осложнить работу израильской авиации.

Тартус и Хмеймим больше не должны работать по старым правилам

Следующий удар по российскому рычагу произошёл уже в августе 2026 года. Согласно сирийскому МИД, гражданские объекты в Хмеймиме и Тартусе переходят под управление государства, а российские военные базы должны сменить формат и стать совместными центрами обучения и подготовки.

Это именно тот момент, который нельзя сводить к фразе «Россия остаётся в Сирии». НАновости уже подробно разбирали почему Москва потеряла прежний статус хозяина Тартуса и Хмеймима. Сохранить несколько сотен или даже тысяч военнослужащих и сохранить автономную военную инфраструктуру — совершенно разные вещи.

Собственная база позволяет иностранному государству хранить вооружение, обслуживать авиацию, вести логистику и планировать операции с высокой степенью самостоятельности. Совместный центр подготовки в теории означает другое распределение полномочий: появляется сирийское командование, сирийская юрисдикция и необходимость согласовывать то, что раньше Москва могла решать внутри своего контура.

Меморандум ещё должен быть исполнен, поэтому объявлять российские базы ликвидированными нельзя. Но для оценки угрозы Израилю важен именно этот переход от автономии к зависимости от новых правил.

Первые физические изменения уже произошли

Через несколько дней после соглашения появились признаки, что речь идёт не только о дипломатических формулировках. Reuters 12 августа сообщило о первых гражданских поставках через причал Тартуса, который ранее использовался российскими силами. Российские военнослужащие при этом освобождали часть помещений рядом с причалом и перемещали имущество на соседние военные объекты.

Часть российского контингента должна остаться. Его точная численность, вооружение, функции и возможности после завершения перехода пока важнее любых политических заявлений, потому что именно они покажут, насколько далеко зашла потеря Москвой самостоятельности.

Для Израиля здесь есть вполне проверяемые критерии. Останутся ли российские системы ПВО, кто получит право отдавать команды на их применение, смогут ли российские самолёты действовать без согласования с Дамаском, сохранится ли независимая логистика, будет ли Москва контролировать воздушное пространство вокруг своих объектов.

Если ответы на эти вопросы изменятся, изменится и сам характер российской угрозы.

Что именно теряет Кремль как инструмент давления на Израиль

При Асаде Израиль вынужден был поддерживать с Москвой отдельный механизм предотвращения столкновений. Это не означало подчинения Израиля российским требованиям, но создавало дополнительную переменную: ухудшение отношений с Кремлём потенциально могло отразиться на условиях работы ВВС Израиля над Сирией.

Эпизод с С-300 в 2022 году показал, что такая связь не была выдумкой. Российская сторона могла хотя бы на ограниченном уровне повысить риск конкретной израильской операции. Поэтому любой крупный политический конфликт — от позиции Израиля по Украине до двусторонних споров — существовал на фоне сирийского военного фактора.

Теперь эта конструкция ломается по частям. Нет прежнего режима Асада, уничтожена значительная часть его ПВО, гражданская инфраструктура российских объектов возвращается Сирии, а сами военные базы должны получить иной статус.

Это и есть центральный вывод статьи: Россия не обязательно уходит из Сирии, но теряет способность использовать сирийское направление как прежний самостоятельный рычаг воздействия на безопасность Израиля.

Но Израиль сам пытался сохранить российское присутствие

Есть важное противоречие, без которого картина была бы слишком удобной. После падения Асада Израиль не стремился любой ценой полностью выгнать Россию из Сирии.

В феврале 2025 года Reuters со ссылкой на четыре источника сообщило, что Израиль убеждал США поддержать сохранение российских баз. Логика заключалась в том, что ограниченное российское присутствие способно стать противовесом Турции и помешать Анкаре получить чрезмерное влияние на новую сирийскую власть. Канцелярия премьер-министра публично эту позицию тогда не подтверждала.

Такой подход не возник на пустом месте. Ещё в начале 2025 года НАновости разбирали попытки Израиля вести отдельную дипломатическую игру с Москвой вокруг будущего Сирии. Для Иерусалима российское присутствие одновременно было проблемой и страховкой от появления другого, возможно более опасного внешнего игрока.

Поэтому ослабление России нельзя автоматически переводить как «угроз на севере стало меньше». Уменьшается конкретная российская угроза; региональная конкуренция никуда не исчезает.

Главное место России всё активнее пытается занять Турция

После падения Асада Анкара быстро превратилась в одного из главных внешних партнёров новой сирийской власти. Турция помогает с подготовкой сирийских военных, консультациями и технической поддержкой, а новая армия Сирии уже участвует в турецких военных форматах.

В мае 2026 года сирийские военнослужащие впервые после смены режима приняли участие в крупных учениях EFES-2026 в Турции. НАновости отдельно показывали, почему выход сирийской армии на турецкий полигон важен именно для Израиля: речь идёт не о нескольких военнослужащих как таковых, а о постепенном включении новой Сирии в военную архитектуру, где Анкара хочет играть центральную роль.

Летом риск перестал быть отвлечённым.

В августе Израиль ударил по сирийской авиабазе Абу-Духур после сообщений о возможном расширении там турецкого военного присутствия. Незадолго до этого глава «Моссада» Роман Гофман обсуждал с сирийским министром иностранных дел Асаадом аш-Шибани турецкие поставки вооружений, беспилотников и возможное размещение сил.

Мы уже подробно разбирали закрытые каналы между Израилем и Турцией после ударов по Сирии. Их существование хорошо показывает новую реальность: раньше Израиль прежде всего думал, как не столкнуться в Сирии с Россией, теперь похожий механизм приходится строить уже вокруг Турции.

Именно поэтому ослабление Москвы выгодно Израилю только до определённой точки. Если её место займёт страна, способная разместить в Сирии радары, ПВО, беспилотники и собственные военные подразделения, старый риск может просто получить другое имя.

Сирия показывает и предел российских гарантий союзникам

История Асада имеет ещё одно измерение, напрямую связанное с войной России против Украины. Москва почти десять лет вкладывала военные и политические ресурсы в сохранение сирийского режима, однако в декабре 2024 года не смогла удержать его у власти.

Это не означает, что падение Асада произошло исключительно из-за войны в Украине. Но способность России одновременно вести крупнейшую войну в Европе, поддерживать вооружённые силы, защищать собственную территорию и сохранять прежнюю экспедиционную активность на других направлениях объективно стала более ограниченной.

Показателен здесь опыт Армении. Ещё в сентябре 2023 года Никол Пашинян объяснял, что архитектура безопасности его страны почти полностью зависела от России и назвал зависимость от одного партнёра стратегической ошибкой. Он отдельно отмечал: Россия сама нуждается в вооружениях и боеприпасах, поэтому даже при желании не обязательно способна обеспечить прежний уровень поддержки союзнику.

Для Израиля это не готовая инструкция и не повод сравнивать две совершенно разные ситуации. Но есть общий механизм: обещание России обеспечить безопасность, сдержать определённого игрока или сохранить баланс имеет смысл только тогда, когда у Москвы есть ресурсы и собственный интерес это делать.

Москва может попытаться заменить военный контроль экономической зависимостью

Потеря прежнего статуса баз не означает, что Россия откажется от борьбы за Сирию. Один из возможных путей — сохранить влияние через торговлю, логистику, зерно, топливо и обслуживание инфраструктуры.

В июле 2026 года Reuters сообщило о планах создания российского коммерческого логистического центра в Тартусе с расчётной обработкой до 250 тысяч тонн продукции ежемесячно. В проекте фигурировали пшеница, зерно, металл и масла; при этом представители сирийских портовых властей первоначально отрицали наличие согласованного проекта, а последующие данные указывали, что российские структуры действительно пытались его продвигать.

Израилю в этой истории важен не мешок российской пшеницы сам по себе. Экономическая зависимость становится вопросом безопасности, если за ней возвращается исключительный доступ к портам, складам, топливной инфраструктуре, транспортным маршрутам или объектам двойного назначения.

Поэтому смотреть придётся не только на количество российских военных. Москва вполне может попытаться восстановить часть потерянных позиций другим путём — сначала коммерческим, затем политическим.

Но у новой Сирии уже есть другие деньги и другие партнёры

Здесь положение Москвы заметно отличается от эпохи Асада. В июле 2025 года компания DP World из ОАЭ подписала тридцатилетнюю концессию на развитие Тартусского порта и заявила инвестиции в размере 800 миллионов долларов. К ноябрю того же года компания уже начала операции в порту.

Это создаёт для Дамаска то, чего раньше явно не хватало, — выбор. Если сирийские власти способны получать инвестиции, технологии и логистические проекты из ОАЭ, стран Залива, Турции и других государств, цена зависимости от одного российского покровителя становится выше.

Для Израиля более диверсифицированная сирийская экономика потенциально означает и более предсказуемого соседа. Но здесь тоже нет автоматизма: коммерческие соглашения сами по себе не гарантируют ни мирной внешней политики, ни прозрачного контроля портов, ни отсутствия скрытой военной составляющей.

Меняется и транспортная карта вокруг Израиля

В июне 2026 года Турция и Саудовская Аравия объявили о намерении создать железнодорожное сообщение через Сирию и Иорданию. Турецкий министр транспорта говорил о маршруте для грузов, пассажиров, нефти и газа с дальнейшим выходом в Европу; реализацию проекта предполагается растянуть на несколько лет.

Если такой коридор действительно заработает, Сирия получит дополнительный стимул сохранять дороги, железные дороги, порты и пограничные переходы как коммерческую инфраструктуру, а не как приложение к военным базам одного иностранного государства. Конкуренция маршрутов и поставщиков может одновременно уменьшить зависимость Дамаска от России и сделать региональные поставки дешевле.

Для Израиля это имеет значение ещё и потому, что северная граница перестаёт быть только линией военной угрозы. Вокруг неё постепенно появляется экономическая архитектура с участием Иордании, Саудовской Аравии, ОАЭ и Турции, у которых есть собственный интерес не допустить нового полного распада Сирии.

Тартус и Хмеймим были нужны Москве далеко за пределами Сирии

Российские базы имели значение не только для операций против сирийской оппозиции или взаимодействия с Израилем. Хмеймим и Тартус давали Москве постоянную точку присутствия в восточном Средиземноморье и логистический узел для более дальних операций.

После подписания августовского соглашения Reuters отдельно отмечало значение этих объектов для российских региональных амбиций, перемещения сил между Ближним Востоком, Средиземноморьем и Африкой.

Если доступ к объектам становится совместным, регулируемым сирийской властью или ограниченным по функциям, перебрасывать через них людей, вооружение и грузы становится сложнее. Россия может искать альтернативные маршруты, но они стоят дороже, требуют новых договорённостей и уже не дают прежней автоматической свободы.

Для Израиля это косвенный, но важный эффект. Слабеет инфраструктурная сеть, позволявшая Москве одновременно присутствовать в нескольких регионах и при необходимости связывать ближневосточную политику с более широким противостоянием России и Запада.

У российского ухода есть и гуманитарная сторона

Российское присутствие в Сирии нельзя оценивать только через базы и самолёты. Human Rights Watch исследовала наступление сирийско-российских сил в Идлибе в 2019–2020 годах и подробно задокументировала 46 ударов, в результате которых были повреждены или уничтожены гражданские объекты, включая больницы, школы и рынки.

По данным организации, в изученных эпизодах погибли не менее 224 мирных жителей, 561 человек был ранен, а само наступление привело к перемещению примерно 1,4 миллиона человек. HRW указывала на неоднократные нарушения законов войны и признаки военных преступлений.

Сокращение российской военной роли не вернёт автоматически домой сирийских беженцев. Для этого нужны жильё, работа, восстановленная инфраструктура, образование и уверенность, что людей снова не выгонит очередной виток войны.

Но если Сирия перестаёт быть территорией, где внешний покровитель помогает одной стороне войны добиваться целей масштабными воздушными операциями, это уже меняет условия для долгосрочной стабилизации. Для соседей Сирии и Европы важен и практический результат — снижение нового миграционного давления.

После Асада открылись двери, которые раньше были закрыты

Ослабление прежней системы внешнего покровительства влияет и на расследование преступлений. В феврале 2026 года Международный, беспристрастный и независимый механизм ООН по Сирии впервые провёл сбор доказательств непосредственно внутри страны.

Команда получила доступ к бывшему центру содержания Аль-Хатиб, известному как отделение 251 Главного управления разведки. Свидетели и бывшие заключённые годами сообщали о систематических пытках и жестоком обращении в этом месте, а теперь собранные материалы должны использоваться в действующих и будущих судебных процессах.

Новые соглашения Дамаска с Москвой не должны закрывать такой доступ. Если архивы, свидетели и места преступлений вновь окажутся предметом политического торга, экономическая или военная перестройка Сирии не приведёт к реальному разрыву с практиками прежнего режима.

Ответственность здесь связана с безопасностью напрямую. Государство, где вооружённые структуры знают, что преступления можно расследовать и через годы, строит совсем другую систему сдерживания, чем государство, где насилие покрывает внешний покровитель.

Самая большая неизвестная — что спрячется за словами «совместный центр»

Именно этот пункт соглашения требует от Израиля наибольшего внимания. Сирия и Россия заявляют, что бывшие российские военные объекты должны использоваться как совместные центры подготовки, но одного названия недостаточно, чтобы понять их реальные функции.

Нужно знать, кто будет командовать объектами, какие вооружения там останутся, кто сможет проходить подготовку и будут ли российские военные иметь возможность проводить самостоятельные операции. Отдельный вопрос — смогут ли на этих площадках готовить вооружённые формирования, не находящиеся под нормальным государственным командованием.

Независимых подтверждений того, что подобная подготовка уже происходит или планируется против нынешней сирийской власти, сейчас нет. Поэтому превращать гипотетический сценарий в факт было бы неправильно.

Но именно здесь проходит граница между реальным ослаблением России и косметическим переименованием её баз. Если совместный центр остаётся фактически российским объектом с российским командованием, российским ПВО и свободой самостоятельных действий, угроза сокращается значительно меньше, чем следует из текста меморандума.

Израиль будет проверять новую Сирию не по словам Москвы

В конечном счёте главным тестом станет не флаг над зданием в Тартусе, а то, что происходит вдоль израильской границы. Для Иерусалима критичны отсутствие инфраструктуры нападения, контроль маршрутов контрабанды оружия, недопущение возвращения иранских сил и способность Дамаска реально контролировать вооружённые группы на своей территории.

Внутренняя устойчивость Сирии здесь не менее важна, чем численность российского контингента. Если центральная власть снова потеряет контроль над регионами, вакуум быстро заполнят группировки, внешние государства или местные вооружённые структуры, которым российские базы вообще не понадобятся.

В августе 2026 года Сирия и Израиль провели в Иордании переговоры высокого уровня при американском посредничестве. Обсуждались снижение напряжённости, возможное возвращение к соглашению о безопасности и механизм, который должен помешать израильско-турецкому соперничеству превратить Сирию в площадку прямого столкновения.

Это ещё одно изменение по сравнению с эпохой Асада. Вопросы безопасности между Израилем и Сирией всё больше обсуждаются через прямые контакты и американское посредничество, а не через обязательный российский канал.

Россия ещё в Сирии. Но прежнего рычага уже нет

Если собрать эти изменения вместе, получается гораздо более точная картина, чем простое «Россия уходит из Сирии». Российские военные остаются, будущая структура совместных центров пока неясна, экономические проекты Москвы не закончились, а возможность сохранить часть ПВО и логистики ещё предстоит оценить на практике.

Но политическая система, на которой держалось прежнее российское влияние, уже разрушена. Асада нет, значительная часть ПВО его режима уничтожена, гражданские объекты возвращаются под контроль Сирии, статус Тартуса и Хмеймима меняется, у Дамаска появились альтернативные инвесторы и военные партнёры, а вопросы безопасности Израиля всё чаще проходят через другие дипломатические каналы.

Это и есть причина, по которой российская угроза для Израиля с сирийского направления ослабевает. Москва постепенно теряет возможность сама определять условия своего военного присутствия и превращать безопасность израильской авиации или ситуацию у северной границы в дополнительный инструмент политического торга.

Полностью исчезнувшей эту угрозу считать рано. Для этого придётся увидеть фактическое прекращение тех функций российских сил, которые позволяют им самостоятельно угрожать Израилю, ограничивать его операции или использовать своё присутствие как средство давления.

И у этой перемены есть оборотная сторона. Россия становится слабее, но освободившееся пространство уже пытаются заполнить Турция, новые сирийские силовые структуры, региональные экономические игроки, а в худшем сценарии туда могут попытаться вернуться Иран или зависимые от него вооружённые формирования.

Поэтому задача Израиля теперь не просто дождаться дальнейшего уменьшения российского присутствия. Более сложная цель — добиться такого порядка в Сирии, при котором ослабление одного внешнего игрока не создаст у северной границы новую, ещё менее управляемую угрозу.